Поводы для написания этой статьи посыпались один за другим. Сначала, не так давно, в Госдуме провели «круглый стол». Обсуждаемая там тема для истории нашего государства далеко не свежая — что нам читать, смотреть и слушать. По мнению участников стола, граждан просто необходимо обезопасить от всего тлетворного, нехорошего и безнравственного, а еще лучше возродить существовавший в СССР Главлит — мощнейший орган цензуры, под колпак которого вновь засунуть все: литературу, кино, театр и СМИ в любом формате.
Потом еще один «сюрприз». В этом году, 8 марта, первый канал убрал из сетки вещания уже ставший традиционным в этот день фильм «Красотка» с неподражаемым Ричардом Гиром и обворожительной Джулией Робертс. Чем все закончится покажет время, а пока давайте прогуляемся в прошлое. Если верить теории цикличности истории, оно покажет нам наше будущее.
К моменту захвата власти большевиками в ноябре 1917 года в России цензуры не существовало. С начала 1860 годов русская печать находилась в чрезвычайно либеральных условиях, а после конституционных реформ 1905–1906 годов так и вовсе была провозглашена полная свобода слова. Этот принцип подкреплялся цензурным законодательством: «Дополнениями временных правил о повременных изданиях» и «Временными правилами о непериодической печати». Они отменяли всякую предварительную цензуру, а закрытие средств массовой информации стало возможно лишь по суду. Суд же в России отличался редкостной въедливостью и свободомыслием и очень не любил закрывать газеты или издательства на основании недовольства властей.
Русское печатное слово после 1905 года получило свободу, какой не видели ни в одной другой стране мира, за исключением разве что США. В печати открыто публиковалась самая резкая критика властей, вплоть до личности императора. И даже угроза закрытия издания за явное нарушение закона совсем не пугала газетчиков — ведь штрафы легко выплачивались с прибыли, получаемой от «резкого и неподкупного» издания.
За примерами далеко ходить не надо, достаточно полистать «Клинцовскую газету» за 1915 год. Авторы заметок под различными псевдонимами то и дело упражнялись в промывании косточек посадских властей. К персонажам, вроде клинцовского фабриканта Георгия Сапожкова, газетчики испытывали особую неприязнь, на почве которой скандалы выливались даже за края местной прессы и перетекали в газеты губернского центра. Бедный Сапожков, богатый делец и гласный (депутат) Городской Думы, ничего не мог поделать с нападками свободной газеты. Ни жалобы, ни жаркие диспуты на страницах клинцовской периодики не могли заткнуть рот местным журналистам. Оставалось мелко пакостить — соорудить забор прямо напротив окон типографии и тем самым подкинуть дровишек в план свежего номера.
Отсутствие цензуры и свобода слова в России продержались недолго. Уже через два дня после захвата власти Ленин подписал «Декрет о печати», очень лаконичный документ, в котором потрудился объяснить публике причину отрицания большевиками неотъемлемого права человека на свободу слова. Заявлялось, что «…буржуазная пресса есть одно из могущественнейших оружий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только упрочивается, невозможно было целиком оставить это оружие в руках врага в то время, как оно не менее опасно в такие минуты, чем бомбы и пулеметы».
Доводы, которые были выдвинуты Лениным в защиту несвободы печати, оказались столь живучими, что на протяжении всего времени существования СССР активно использовались советской пропагандой. Ведь она должна была объяснять нашим людям, почему на Западе есть свобода слова, а в СССР её нет.
Органы советской власти заваливали жалобами на хаос и самодурство, царящие в цензурном деле. Рассмотрение проблемы дошло аж до Политбюро ВКП(б) — выше некуда. 6 июня 1922 года Совет народных комиссаров (правительство) РСФСР принял декрет, учреждавший новое ведомство — Главное управление по делам литературы и издательств, или Главлит. Это стало поворотным моментом в утверждении самой суровой цензуры, а Главлит под разными именами просуществовал в СССР до 1991 года, наглядно подтверждая, что Советское государство не может существовать без контроля над свободным словом.
Власти сформулировали список запретных тем: агитация против советской власти, разглашение военной тайны, возбуждение общественного мнения путем сообщения ложных сведений, возбуждение националистического и религиозного фанатизма, издания, носящие порнографический характер.
И тут оказалось, что хотя с некоторыми пунктами, к примеру, запретом на разглашение военной тайны или распространение порнографии, сложно не согласиться, остальные целиком зависят от произвола властей. Так, например, под агитацию против советской власти можно было подвести абсолютно любую критику действий советских и партийных органов.
Примерно до 1929 года Главлит работал в щадящем режиме. На подмостках клинцовского театра частенько ставились пьесы из старого репертуара, в местных клубах давали концерты многочисленные гастролеры, а в кино нередко крутили зарубежные фильмы. Некоторые из них даже с рецензией первых людей страны. К примеру, «Ура-фильм», мировой боевик «Варьете» Дюпона расхваливал на афише сам Луначарский. Местным критикам оставалось только вставлять свои жалкие «пять копеек» вроде «Картина характерна для буржуазного кино, для буржуазного кино- зрителя. Спрос рождает предложение. Обидно лишь, что Эмиль Янингс, мировой артист, обречен на бесполезное растрачивание таланта и сил для развлечения европейского буржуа, исполняя роль возбуждающей заключительной рюмки шартреза после сытного обеда».
Относительная свобода во времена НЭПа, особенно на периферии, пока позволяла гражданам энергично дрыгать ножками под квикстеп, отплясывать фокстрот, слушать похабные частушки со сцен рабочих клубов и любоваться тлетворным западным кинопромом.
Но как только Иосиф Сталин победил во внутрипартийной борьбе за власть и начал проводить политику ускоренной индустриализации и коллективизации, внезапно выяснилось, что Советский Союз буквально кишит явными и тайными врагами народа, которые только и ждут возможности ударить в спину государству и партии большевиков. Официальной доктриной стали слова Сталина, сказанные в 1928 году: в СССР происходит «усиление классовой борьбы по мере завершения строительства социализма».
Перед цензурным ведомством отныне была поставлена задача тщательно выявлять классовых врагов. Под этим предлогом очень быстро, буквально в течение пары лет, прикрыли все кооперативные издательства и не просто поставили книгоиздание под контроль государства, но превратили его в государственную монополию. Постепенно полномочия Главлита расширялись. Ему поручались такие задачи, как цензура текстов спектаклей, сценариев кинофильмов, радиопрограмм, граммофонных пластинок, эстрадных выступлений и даже песен.
Предварительной цензуре стали подвергаться самые, казалось бы, безобидные вещи — от афиш, плакатов, рекламных объявлений вплоть до пригласительных билетов, почтовых конвертов и спичечных наклеек. «Исключения были сделаны лишь для бухгалтерских кассовых книг, бланков и других канцелярских товаров», — писал историк советской цензуры Арлен Блюм.
К нашей радости областной архив сохранил некоторые документы деятельности Главлита в Клинцах. Общеизвестная картина разукрасилась местными красками и порой забавными подробностями.
Так в 1929 году в Клинцы пришла бумага за подписью начальника Главискусства А. Свидерского. От местных киношников требовали особого внимания к скорости воспроизведения кинолент, поскольку «нормальная скорость прохождения картин диктуется художественно-идеологическими соображениями». К примеру, сцены похорон в руках прыткого киномеханика превращались из скорбного действа в комедию, вызывая бурное гоготание зрителей. Ладно если картина художественная, а как быть с «уродливо-ускоренным движением людей, несущих гроб» например Ленина? Контрреволюцией попахивает.
В рассылке Облита Клинцы так и проинформировали: «В случаях нарушений правил над зрелищами, допущением к постановке запрещенных пьес имеет место быть: контрреволюционные или должностные преступления».
С 1929 года не только главная сцена Клинцов в Нардоме, но и все рабочие клубы должны были получать разрешения на всякого рода «выступления юмористов, художественные и драматические постановки, как фабричными кружками, так и приезжих артистов». Мало того, обязательным становилось бронирование мест на спектакли или концерты для сотрудников Улита и ОГПУ. Начиналась нешуточная борьба с «антихудожественными зрелищами и враждебными проявлениями в искусстве». Оживились и критики местного «Труда». Сдержанный ранее тон сменился конкретным развешиванием ярлыков.
В 1930 году Стодольский клуб посетил с гастролями московский экспериментальный балет. «Лебединое озеро» и «Конька Горбунка» разбавила актуальная постановка «Красный мак». «Это новое произведение написано в наше время людьми, понимающими необходимым сделать балет неотъемлемой частью всего советского искусства. В этом балете действующие лица — реальные, живые люди, в противоположность легендарным принцам и принцессам, типичным для старого классического балета. В «Красном маке» сильны мотивы борьбы, символ освобождения угнетенных» — писал клинцовский рецензент Альп.
С опереттой пока получалось не очень. Музыкальная комедия под управлением Сологуба. «Пища, преподносимая со сцены летнего сада, архи-старая, никаких попыток к показу нового видимо не предпринято» — резюмировал свой материал все тот же Альп, но оставлял оперетте надежду при одном условии — «когда внутреннее содержание оперетты, ее идеологическая сущность будет отвечать запросам нашей действительности, если тон оперетты будет созвучен нашей эпохе».
Куда дует ветер давно смекнул главный режиссер клинцовского гортеатра Н.А. Смирнов. Своим видением роли театра он поделился на страницах «Труда».
«Эпоха индустриализации страны и реконструкция сельского хозяйства настойчиво требуют от искусства такой продукции, которая всемерно отвечала бы идее коллективного созидания, будила бы инициативу и отображала бы новое коллективистическое сознание и волю к творчеству в условиях будничной советской стройки…Подлинное единение театра с организованным рабочим зрителем является ценнейшим залогом роста и расцвета советской театральной культуры!».
Согласился главреж и направить клинцовский театр на «максимальное культурно-политическое обслуживание рабочего зрителя». Репертуар был под стать экономическому и политическому курсу страны. «Огненный мост», «Инга», «Николай Черпаков», «Союз честных людей», «Угар», «Высоты». Редкие вкрапления классики вроде Шиллера и Островского позволяли хоть иногда клинцовским актерам снимать красные косынки, портупеи героев и серые костюмы вредителей.
Клинцовские цензоры отчитывались за первую половину 1930 года.
«Предварительный контроль над репертуаром в г. Клинцы осуществлялся художественно-политическим советом при гортеатре в состав которого входили представители: политпросвета, редакции «Труда», Горкома, ВЛКСМ и общественных организаций. Все пьесы, которые были поставлены в Клинцовском гортеатре были предварительно просмотрены художественно-политическим советом. Контроль за репертуаром осуществлялся путем устройства общественных просмотров пьес, диспутов, результатом чего явилось снятие со сцены пьесы «Николай Черпаков» и др. Таким образом, запрещенных к постановке пьес не допускается».
Убрать спектакль от греха подальше было самым надежным способом избежать проблем. Хотя случалось, когда пьесу основательно редактировали и только потом выпускали на сцену. «Товарищ» — одна из таких постановок, которая была допущена до зрителя с условием «соблюдения изменений и купюр». Категорически не разрешалось выпускать пьесу под названиями «Разум и сердца» или «Хочу ребенка». Десятки правок реплик героев. «Убрать реплику Наташи — к полному раскрепощению полов друг от друга». «Заменить реплику Бабенкова «Ваш муж под Цекой ходит» на «Ваш муж ответственный работник»». И так далее и тому подобное. Что оставалось от изначального авторского замысла не сложно догадаться.
Со времен императора Александра I для занятия должности цензора требовалось высшее университетское образование, знание иностранных языков и хороший художественный вкус. В Клинцах, да и не только, главным параметром для цензора были правильное социальное происхождение и отсутствие политической близорукости. В нашем городе историю Главлита начинали писать Ефименко Антон Саввельевич, член ВКП(б) с низшим образованием, Барон Григорий Ефимович, тоже большевик с низшим образованием и Голод Исай, партийный с записью в графе «Образование» — домашнее.
Как водится, в первые годы сложный механизм еще только налаживал свою работу, в которой нет-нет да и происходили нештатные ситуации. Каким-то образом в марте 1931 года перед клинцовскими зрителя предстал ГОМЭЦ — Государственное объединение музыки, эстрады и цирка из Гомеля. «Халтурный винегрет» эмоционально описал Ф. Леонидов.
«Бригада ГОМЭЦа вероятно забыла, что искусство не должно отставать от соцстроительства и должно идти в ногу с пятилеткой. Выступавшая певица Трушкова, у которой кажется был голос, пропела никому не нужные две арии и незаметно скрылась. За ней появился балаганный клоун-жонглер Стефани у которого ничего не клеилось, все падало из рук. Визгливой свиристелкой, привешенной к шее, и детской присыпкой он посыпал проделанные номера и выжимал смех у зрителей. Во втором отделении этот же Стефани, именуемый Никитиным, проделывал ряд «головокружительных» трюков под самым куполом театра, вышиной в два метра от головы зрителя. Не обошлось и без страстного испанского танца в заключении которого артистка Райская и Каменская угостили зрителей частушкой:
«Тятька лошадь запрягает,
Мамка вожжи подает,
Тятька мамку все целует,
Мамка ходором(!) идет»…
Эти художества были закреплены нужными жестами. Под неистовый крик двух актрис, которые подражали духовому оркестру, закончился вечер-концерт ГОМЭЦа».
Другой, не менее веселый случай, произошел в парке Глуховской фабрики. Афиши зазывали работников на оперетту «Белая моль» — сатирическое произведение о белой эмиграции, охарактеризованное журналом «Новый зритель» как «мещанское нытье и похабщина». То, что надо — решили глуховцы и скупили все билеты. В обед дня показа выяснилось, что «Белая моль» снята с постановки главрепарткомом и уполитпросветом «ввиду своей явной непригодности для нашего массового зрителя». Народ требовал вернуть деньги, возвращать никто не хотел, пошли на компромисс — решили показать «Принцессу цирка», но и с ней не заладилось. Оказалось у комсомольской ячейки фабрики нет полной суммы рассчитаться с артистами. Слуги Мельпомены выставили керзоновский ультиматум: «Отец дьякон, деньги на кон» (Текст из «Белой моли»). Не получив полный гонорар, но с 50-ю рублями задатка, без барабанного боя, но чинно и во главе с любимой собачкой одного из артистов труппа ретировалась.
В 1932 году в городском театре наметился бунт. Главный режиссер Горич скорее всего ничего не имел против постулата «Репертуарной политикой неуклонно проводить генеральную линию партии, бороться орудием художественного слова за выполнение плана соцстроительства», но вот советы людей далеких от театра его явно раздражали. Политика активной смычки пролетариата и работников культуры по рукам и ногам связывала свободу, без которой люди творческих профессий существовать в принципе не могут. Началось с того, что культактив на общественном просмотре забраковал пьесу «Командные высоты». Тогда Горич решил поставить свою пьесу «Мобилизация». Худполитсовет вынес вердикт: «Сгусток слащавой кулацко-нэпманской речи, воплощенной в сценические образы». Режиссер поступил очень смело. «Решив, очевидно, что худполитсовет мешает работникам театра проводить свою особую репертуарную линию, руководство театром фактически развалило худполитсовет. Вместо того, чтобы укрепить его рабочим составом, дирекция начала совершенно игнорировать худполитсовет, действуя подчеркнуто самостоятельно».
Облит запретил пьесу Горича, но было поздно, «Мобилизация» с большим успехом прошла на сцене Гортеатра. Свободолюбивый режиссер и на этом не успокоился. Отправил в адрес цензуры «тьфу на вас еще раз» и поставил у нас «Коварство и любовь» и «Миллион Антониев» о приключениях авантюриста Байуотерса — убийцы, который бежит из тюрьмы в одежде патера и благодаря своей ловкости и жестокости достигает высшего положения в церковной иерархии.
Не менее интересна история Главлита в Клинцах и по отношению к кино. В первые годы активизации цензуры здесь тоже хватало неразберихи и откровенного бардака. В 1930 году клинцовскому зрителю показывают американский «Сын Зорро». Главный герой по уши влюблен в прекрасную Долорес де Муро. Другой ее воздыхатель хочет тайно прикончить соперника. Месть чести, негодяй наказан, любовь и объятия, жаркие поцелуи, хеппи енд. В общем, мало общего с пятилеткой и политикой партии. Разве что вредитель присутствует, но и тот не на фронте социалистического строительства. Глава Облита Губинштейн тоже это понимает и шлет строгую депешу в Клинцы, суть которой если кратко: «На каком основании, если картина снята с проката?». Клинцовские цензоры выкрутились, объяснили, что о запрете узнали уже после запуска картины в прокат.
Чтобы в дальнейшем избежать гнева начальства в Клинцах, да и не только, перестраховывались — снимали с показа фильмы, которые были утверждены Главреперткомом. Главный по репертуарной политике товарищ Гандурин разослал всем письмо, в котором настоятельно рекомендовал не срывать показы и тем самым не наносить материальный ущерб советским киностудиям. При этом советовал не ослабевать в плане «чистки экрана от идеологически недоброкачественной кинопродукции». Подкрепил слова цифрами. Только в 1929 году из 800 лент была снята с показа ровно половина. Взять хотя бы первый фильм о работе советской милиции «Саша». В 30-м году в Клинцах его посмотрели местные правоохранители и быстренько состряпали резолюцию.
«Нам был представлен не милицейский крепко спаянный коллектив, а безличная аполитичная масса, чуждая общественных установок, занимающаяся мелкобуржуазной и обывательской благотворительностью. картина не должна быть допущена в рабочие клубы и деревни».
Музыкальная эстрада тоже была под пристальным вниманием Главлита. У клинцовских стражей идеологически правильной культуры имелись предельно четкие директивы: «Активно пропагандировать и внедрять в массы пролетарское, попутническое и близкое нам музыкальное творчество». В попутчики попадала классика, но при строгом критическом отборе лучших ее образцов. Можно было знакомить обывателей и с современными буржуазными композиторами в нагрузку с пояснениями и вступительными речами. Решительная борьба объявлялась кафешантанной, кабацко-цыганской музыке, фокстротам и романсам «в которых полно фарсовой порнографии, пошлости, адюльтера и великосветской интриги».
Настоящим безобразим назвал товарищ Жаров выступление в Стодольском клубе певицы Вольской. «Чем же известна эта певица? Во-первых, почти полным отсутствием слуха, во-вторых, полным отсутствием голоса, который у нее с успехом заменяется ревом и в третьих, вульгаризацией и без того вульгарного материала от «Стаканчиков граненых» до «Сирень цветет»».
Может гости из колыбели революции, славного Ленинграда порадовали въедливых клинцовских критиков? Ничуть. «Зрителей пичкали всем, чем угодно, даже романсами очевидно, специально припасенными для такого симпатичного (по выражению конферансье) города, как Клинцы. Опять довелось услышать надрывный вопль тенора о поцелуях, изменах девушек и женщин, опять те же мотивы («Мне хотелось бы побыть с тобой наедине») преподносятся клинцовскому зрителю».
Пройдет совсем немного времени и система цензуры в нашей стране начнет действовать безотказно. Клинчане, как и все жители СССР, до начала 90-х будут читать, смотреть и слушать только выверенное и тщательно отфильтрованное. Нам повезло больше. «Красотку» мы посмотрим и без первого канала.
© Вячеслав Федоров
