Воспоминания, особенно времен Великой Отечественной войны, для истории просто бесценны. Несмотря на возможную субъективность в оценке тех или иных событий, интерпретации фактов и дат они являются уникальным источником для изучения прошлого. В своих воспоминаниях очевидцы делятся с нами своими переживаниями, мыслями, бедами и радостями, рассказывают о событиях, которые может быть никогда и нигде не фиксировались документально, но неоднократно подтверждались другими свидетелями тех лет. Это уже делает их фактами, которые и нужны для сохранения правдивой исторической памяти, ради которой история и служит…
Фотографии в статье иллюстрируют город в годы оккупации и не служат для пропаганды идей и символики нацизма. Авторы проекта против нацизма и его реабилитации в любом виде.
В первую зиму оккупации жизнь была довольно серой. Мы, дети, больше времени проводили дома, на русской печи, где грелись и наши соседи, сверстники, приходившие к нам погулять в гости.
Некоторое разнообразие в нашу жизнь вносили крестьяне, приезжавшие из деревень ― родины отца, реже матери, на базар. Земляки родителей пытались продать излишки своих товаров, в основном продукты питания, или совершить обмен. Помню, что самой ценной «валютой» в те времена являлась соль, она была популярней рублей и немецких марок.
После чарки самогона начинался ужин, за которым протекала беседа- спокойная, мирная, неторопливая. Помню рассказы о том, как путники преодолевали немецкие и полицейские посты на въезде в город. Для этого всем миром готовили подарки: самогон, отварное мясо, растительное масло. И тогда досмотр при въезде и выезде был не очень строгий.
Искали немцы с полицаями оружие и партизан, за обнаружение которых следовала неминуемая смерть. У всех крестьян были разрешения на поездки от местных властей, старост и управ, а также паспорта.
Немало крестьяне натерпелись и от самозваных «партизан». Дело в том, что некоторые отряды состояли из людей очень далёких от народных защитников. Кое-кто не гнушался и банальными грабежами, стремясь нажиться в неразберихе войны. У кого в руках оружие, у того и сила, и правда тоже за ним.
В первый год войны на полях был выращен большой урожай зерновых. Люди села, видя это богатство, ставшее ничейным, ведь колхозов и совхозов больше не было, и власти никакой, по сути, тоже не было, стали жать зерновые, обмолачивать и прятать. Это зерно, зарытое в землю, спасло жизнь многим в голодные военные и послевоенные годы.
Моя покойная бабушка серпом нажала и намолотила вручную зерна, которым питались ещё в течение пяти лет после освобождения их деревни от немцев. И так поступали все, урожай, выращенный потом и кровью крестьян, достался им по справедливости.
Зима 1941 – 1942 гг. прошла для нас спокойно, была она ранней и снежной. В городе действовал строгий комендантский час, без специального разрешения от новых властей, жители города не имели права появляться на улице после определённого времени. Наказание за нарушение приказа могло быть только одно — расстрел. Соблюдалась строгая светомаскировка. Если свет проникал на улицу, патруль мог выстрелить в это окно без предупреждения.
В городе выходила немецкая газета на русском языке, ещё помню какой-то юмористический журнал на вроде нашего «Крокодила».
Первый год немцев в нашем городе партизаны не беспокоили. Но в целом, партизанское движение на Брянщине было очень активным, немало отрядов нашли себе приют в Брянских лесах. И немцев они тревожили изрядно.
Чтобы обезопасить свои тылы немецкое командование блокировало зимой 1941 – 1942 все партизанские районы и перекрыло все выходы партизан из своих лесных баз. Прервалась связь с населением деревень, которое обеспечивало лесных мстителей продовольствием, разведданными, и вело строгий контроль над теми людьми, которые выходили из партизанских краёв или входили туда по разрешению местной администрации — старост, управ, жандармерий.
Всех подозреваемых в связях с партизанами задерживали и строго карали. Семьи партизан беспощадно уничтожались. Не щадили даже детей. Возле стадиона есть братская могила двух партизанских семей из деревни Заречье Клинцовского района.
В одну из зимних ночей 1942 г. нас разбудил настойчивый стук в окно, точнее в ставню. Отец открыл дверь и в комнату вместе с клубами пара вошёл немецкий офицер с переводчицей, на поводке он держал здоровенную овчарку.
— Ты хозяин дома? — спросил он через переводчицу.
— Да, — ответил отец.
— Откуда у вас лампочка электрическая?
Мой отец работал электриком на фабрике им. Ленина и принёс домой аккумулятор, который подключали к небольшой лампочке вольт на шесть. Иногда мы использовали эту нехитрую систему для освещения комнаты по вечерам вместо керосиновой лампы. Отец всё это немцу и объяснил. Отцу велели одеться и идти с ними. Никакого обыска не было, только бегло осмотрели комнаты и печку. Отца увели.
Мы не знали, в чём он провинился. Мать ходила к тюрьме в управу, но там её никто ничего толком не сказал. И это молчание пугало больше всего. Передачи ему были не положены, письмо написать тоже было нельзя. Но и сведений о том, что его расстреляли, отправили в концлагерь или Германию тоже не было.
Мы уже отчаялись увидеть отца живым, когда весной, почти через три месяца после ареста, он вернулся домой. Когда его уводили, он одел валенки, шубу и шапку ушанку. И вот теперь, в разгар весны он бежал в зимней одежде от самого рынка, так быстро, как мог. Да и как было не побежать. Его неожиданно вывели за ворота тюрьмы и сказали «беги и не оглядывайся» и он побежал, ожидая выстрела в спину.
Война несла с собой нищету и разорение, нищие встречались на каждом шагу. Они шли один за другим, и это было страшное зрелище. Люди, потеряв всё своё имущество и лишившись средств к существованию, не могли обеспечить себя едой. Многие из них, не смея прибегнуть к жульничеству и воровству, обращались за помощью к своим согражданам.
Горожане жили крайне бедно, но у многих была картошка, и хоть этот продукт имелся и не в изобилии, но на еду обычно хватало.
Не успевал уйти один нищий, а в дом уже стучался другой, женщины с детьми, старики и старухи, инвалиды. Делились всем, чем могли: картофель отварной или сырой, лук, кусочек хлеба, крошка сала, летом яблоки, помидоры, огурцы, морковь, свекла. Иногда нечего было подать, и тогда беззлобно говорили, » нет у нас ничего, Бог подаст».
На Ямах, в пустующих казармах воинской части, немцы устроили для беженцев лагерь. Это были жители западных регионов страны, которые не успели уехать с быстро отступающими частями Красной Армии, и лишились имущества и средств к существованию. Всё, что у них осталось, они несли с собой. Основную их массу составляли женщины с детьми, старики, старухи, больные, калеки и подростки. Мужчин не было.
Много было беженцев из Ленинграда. Жили они за колючей проволокой, вход охраняли немецкие часовые. Через проволоку шла бойкая торговля, а точнее обмен, тряпья на продукты питания. Беженцы могли спокойно выходить с территории лагеря и вести свободный обмен вещей на продукты питания. Немцы их не кормили. Но уже к зиме в лагере никого не осталось. Люди разошлись по городу, заняв пустующие дома и квартиры, а кое-кто остановился на постой у населения.
После освобождения нашего города и снятия блокады Ленинграда, многие беженцы, жители этого города, уехали домой.
К зиме 1944 г. немцы ликвидировали пункт содержания беженцев, отпустив всех людей из-под стражи. На его месте поместили лагерь для военнопленных русских солдат.
Он имел два ряда колючей проволоки, по углам вышки с часовыми, междурядье постоянно патрулировали немецкие солдаты. Приближаться к ограждению запрещалось, как самим военнопленным, так и гражданским лицам снаружи. Наказание было одно ― смерть.
Вообще в первое время немцы обращались с военнопленными достаточно мягко. Любая женщина могла забрать и увести с собой мужа, брата, сына или отца. Этой привилегией пользовались не только родственники, но и некоторые совершенно посторонние для пленных люди, которые из жалости объявляли их своей роднёй.
Лагерь наших военнопленных хорошо просматривался через Ямы. Я часто видел там людей в тёмно – синей форме с расстёгнутым воротом. Было хорошо видно, как их строем приводили в столовую, деревянное одноэтажное здание. Немцы их быстро считали и бегом загоняли на еду. Через 10 минут военнопленные уже выходили обратно, строили, снова пересчитывали и отправляли в бараки или на работу.
Зимой 1941 года администрация лагеря обратилась к населению города с просьбой оказать посильную помощь продуктами для военнопленных. Немцы объясняли, что русских солдат нечем кормить, но на самом деле они просто не хотели это делать.
Недалеко от входа в лагерь выставили деревянные ящики, в которые жители складывали принесённые продукты: вареный в мундирах картофель, хлеб, соль, что у кого было. Соседи договаривались об очерёдности варки картофеля. Это был единственный продукт, который был в то время в каждом доме в относительном достатке. Всю долгую зиму 1941 – 1942 население подкармливало военнопленных.
Однажды я побывал в казарме размещенных в Клинцах итальянцев. Солдаты лежали на двойных нарах, неопрятные, заросшие, кто-то играл на губной гармошке. Между ними сновали пацаны и ребята постарше, то там, то здесь раздавались смех, пение, шутки. Мне они показались очень весёлым народом.
Оружия у них я никакого не видел, ходили слухи, что за курицу или гуся у них можно выменять винтовку или автомат. Мальчишки сидели с ними на нарах и общались с солдатами на языке мимики и жестов.
Это было в феврале 1943 г. В один из воскресных дней к нам зашёл итальянский солдат. По возрасту он был ровесник моих родителей. Он долго сидел на табуретке и смотрел на нас. Мать пригласила его к столу, и он отведал нашей еды, но скорее из приличия. Потом попросил разрешения закурить, вынул из коробки сигарету и зажёг её. Комнату заполнил ароматный табачный дым.
Теперь по воскресным дням, итальянец приходил к нам регулярно. Он всегда одевался в парадный костюм, был гладко выбрит, надушен, и имел свежий белый воротничок. Он присаживался к столу, курил самосад, и показывал фотографию своей жены — красивой молодой женщины, и двух девочек. Одна из них была очень похожа на мою трёхлетнюю сестру Валю. Наш гость очень по ним скучал.
В одно из своих посещений он принёс букварь. Книга была совершенно новой, и гость всем своим видом показывал, что мне давно уже пора учиться. Это была первая книга в моей жизни, и я был ей безумно рад.
Их отправили на родину в 1943 г., барак опустел. Об итальянцах у меня остались хорошие воспоминания, как о жизнерадостных и общительных людях, не желающих воевать.
У Ефременок, родителей моего друга Вовки, дом был большой, на два входа. Один со стороны ул. Гензика, другой на ул. Михайловскую.
Половину с входом на Михайловскую снимал переводчик управы. Жена переводчика, красивая молодая женщина, редко показывалась на улице, больше хлопотала по хозяйству. Они имели троих детей: двух девочек Дину и Нелли на несколько лет младше меня, и сына Шурку, моего ровесника.
Одевались дети нарядно, всегда чисто и модно. Девочки, как куколки походили друг на друга и на свою мать. Отец их имел довольно неприятное лицо — нижняя челюсть с неровными зубами, походила на лошадиную, особенно при разговоре. Работал он в комендатуре, там же получал и продуктовый паёк.
Детям запрещалось играть с нами, но они были зеркалом своих родителей. Шурка, да и сёстры, имели привычку, выходя на улицу, доставать из кармана шоколадные конфеты и медленно их жевать. Или выносили булку с маслом и у голодных соседских ребятишек на глазах, уплетали её за обе щёки.
Иногда Шурка делал снисхождение, откусывал от конфеты маленький кусочек и давал попробовать одному из нас или бросал кусок за куском на землю, сначала в одну, потом в другую сторону.
Шурка был счастлив, его лицо сияло.
— Ах ты, гад! — бросился я на него не в силах больше сдерживаться.
Я сбил Шурку с ног и с удовольствием принялся возить его по земле. Я не бил его, а просто валял, пачкая его чистенький костюмчик грязью. Сам я вымазался не меньше, но меня это не беспокоило.
Шурка громко выл и звал на помощь маму, ему вторили сёстры, и женщина вскоре появилась. Я оставил свою жертву лежащей на земле и наблюдал за всем семейством с безопасного расстояния.
Мать отряхивала с Шуркиной одежды грязь и траву, вытирала ему нос, сыпала в мой адрес угрозы. Как-то под вечер, на закате солнца, я сидел на песке спиной к Шуркиной калитке и опасность заметил слишком поздно. Послышался звук приближающихся шагов, и Шуркин отец поднял меня за ухо над землёй.
Вскоре вся Шуркина семья переехала во вновь построенный дом на улице Ромашина, но лошадиный оскал его отца я запомнил на всю жизнь.
Со временем обида забылась, и я перестал таить зло на Шурку. Хоть мы и учились в разных классах одной школы, жизнь в разных районах разлучила нас. Впоследствии он уехал из города, и повинен в этом, я думаю, был его отец, а точнее его прошлое.
Как пособник немцев Шуркин отец отсидел в лагере десять лет. Я часто встречал его потом в городе, и каждый раз у меня при этом горела правая ушная раковина. В один из летних дней, я ехал с работы домой на Ямы автобусом №10. На одной из остановок в салон вошёл старый человек, и я узнал в нём Шуркиного отца. А в начале 80 гг. в магазине на Спартаке, я услышал знакомый голос. Шуркин отец — ещё довольно бодрый старик требовал у кассира сдачу в одну копейку.
Он устроил настоящий скандал, потребовал заведующую. Та начала ему рассказывать о трудностях с мелкой разменной монетой, и что они вынуждены выдавать сдачу спичками.
Как бы я себя не уговаривал и не призывал быть снисходительным к пожилому отцу Шурки, но простить его я так и не смог. Я подошёл к нему сзади и негромко сказал по-немецки:
— Не задерживайся! Проходи мимо!
Он вздрогнул, как от удара и медленно оглянулся. Видели бы вы его лицо! Узнал ли он меня? Уверен, что да! Шуркин отец забыл про свою копейку и быстро покинул магазин.
В мае 1943г. к нам как-то пришли двое молодых парней в гражданской одежде. Один из них, высокий и кареглазый, был двоюродным братом моего отца. Звали его Иваном, родом он был из Москвы. Второго звали Сергеем. Ребята были очень вежливые аккуратные, всегда следили за своей внешностью. По утрам занимались физкультурой, с последующим обливанием холодной водой, чистили зубы. От них веяло жизнерадостностью, весельем, здоровьем. В придачу ко всему, они были ещё плясунами и гармонистами.
Ребята говорили, что работали у немцев, где еженедельно они получали пайки. Мне запомнилось печенье, кислые леденцы, сливочное масло. У дяди Серёжи в д. Антоновка жил брат Иван. Дядя Серёжа решил съездить в деревню, навестить своего брата. Антоновка находилась в партизанских краях. Уехал он вместе со своим товарищем, сказав моим родителям, что они вернуться через 3-4 дня. Но прошла неделя, а парней всё не было. Родители волновались, ведь время было суровое, военное.
Через некоторое время к нам стали доходить слухи, что по Смолевичскому шляху, полицейские везли трёх молодых мужчин на повозке, связанных и избитых. Особенно плохо выглядел парень в разорванной и окровавленной белой рубахе.
В один из тёплых дней, когда Солнце ещё не перевалило за полдень, я прибежал домой, и заметил, что возле изгороди стоит несколько велосипедов. Я вбежал в дом.
Моему взору предстала удивительная картина: в подвале что-то искал человек, у края подпола стояла моя мать с младшей сестрой на руках и отвечала на вопросы другого мужчины в военной немецкой форме.
Из подвала появился человек проводивший обыск, в руках он держал небольшой мешочек, в котором позвякивали какие-то мелкие металлические предметы.
― Вы видели, что здесь?
― Нет, это мои квартиранты просили спрятать, а что там, я не любопытствовала.
Гестапо увело отца прямо с работы, родителям устроили перекрёстный допрос, отдельно друг от друга, а потом сверяли показания. Угрожали, что если они хотят увидеть своих детей, то доджны говорить правду, в противном случае, нас увезут в Германию.
Но, по-видимому, немцы поверили, что родители не агенты, не сообщники партизан и не диверсанты, и действительно ничего не знают, и так оно и было на самом деле.
В те времена немало народу шло в полицаи или Власовцы. Тем, кто работал на немцев, жилось легче.
Летом 1958 или 59 г. в Клинцах состоялся судебный процесс над одним из руководителей полицаев. Его нашли и разоблачили чекисты в Днепропетровске. Предатель спокойно получал пенсию по возрасту и занимался разведением роз.
После ареста, преступника переправили в Клинцы, где он и предстал перед правосудием. На суд приезжал московский дядя Ваня, и выяснилось, что он и дядя Серёжа являлись советскими разведчиками, и выполняли задание Родины в канун Курской битвы.
Мужчины возвращались из Антоновки в Клинцы, в сопровождении двоюродного брата дяди Серёжи Ивана. В д. Песчанка всех троих заманили в один из домов полицаи, избили, и связанных отправили в контору для дальнейших пыток и допросов.
Но немцев уже разбили под Курском, и те, пытаясь закрепиться под Гомелем, начали строить там укрепрайон, испытывая при этом потребность в рабочей силе. Наших разведчиков тоже отправили туда, и поместили в концлагерь, находящийся в г. Добруш. Все трое держались вместе. Дядя Серёжа, обладая неуёмной жизненной энергией, сумел организовать удачный побег. Они все были офицерами и, добравшись до своих, московский дядя Ваня и дядя Серёжа сообщили об этом, после чего их направили в особый пункт формирования.
Оказавшись в Клинцах после войны, он вспомнил дом, в котором прожил некоторое время, и пришёл навестить нас. От него мы и узнали его историю.
Мы старались выжить в эти трудные военные годы, и всегда со страхом ждали налёты авиации. А с нами не считались ни немцы, ни наши, ведь мы были для них людьми, проживающими на вражеской территории.
Одна женщина, уже спустя тридцать лет после войны, рассказывала мне, что в те годы она служила на военном аэродроме. Как-то раз она увидела самолёт, загруженный бомбами, и спросила у лётчиков, что они собираются бомбить. Ей сказали Клинцы. Она очень испугалась за судьбу города и за свою маму, которая осталась там. Она расплакалась и стала прощаться с матерью, но лётчики заверили её, что маму её не тронут.
Когда наша авиация бомбила Клинцы, со стороны казалось, что там не осталось ни одного живого человека. Люди плакали навзрыд, когда видели, как город их надежд и благополучия превращается в руины. В центре города были более сильные разрушения, чем на окраине. Много бомб не взорвалось, несколько из них лежало на картофельном поле за ул. Зелёной. Там уже были выставлены щиты с предупредительными надписями, «Опасно! Невзорвавшаяся бомба!»
Раны залечили быстро. Улица приняла первоначальный вид, в дома вставили стёкла. Место, где находился разрушенный дом, огородили жердями.
Но страх перед новыми бомбёжками остался. По вечерам, тысячи клинчан уходили на ночёвку в окрестные леса, рыли там окопы. Утром все возвращались назад в город. К бомбёжке мы были готовы, ещё в 1941г., до прихода немцев в огороде вырыли окоп и накрыли его досками. Многие для такого случая переоборудовали подвалы и погреба. Укрытия старались создавать рядом с жильём, чтобы в случае опасности, успеть быстро до туда добраться.
До бомбежек я никак не мог выучить молитву «Отче наш», а тут, сидя в землянке, усвоил её за несколько минут, и запомнил на всю оставшуюся жизнь.
После бомбардировки Клинцы невозможно было узнать. Все многоэтажные дома были сожжены, фабрики и заводы разрушены, школы превратились в пепелище. Предстоял долгий и трудный путь восстановления города.
Чувствовалось, что немцы вот, вот уйдут, но особой суеты среди них не отмечалось. В конце августа — начале сентября 1942 г., когда я был дома один, возле калитки остановилась крытая брезентом машина, и во двор вошёл немецкий офицер. Осмотрев дом, он зашёл ненадолго внутрь, вышел обратно, написал что-то в своём блокноте, вырвал лист и прикрепил его к воротам снаружи. Машина уехала.
На этом листе было написано, что в течение следующего дня мы должны освободить половину дома со стороны двора т. к. она будет использоваться для военных нужд вермахта.
Это случилось вечером, а утром мы переселились жить в сарай. Дни стояли тёплые и мы пока не испытывали неудобств. В нашем доме расположились пять — семь человек. Двое из них оказались Власовцами, хорошо говорившими по-русски, впрочем, они ведь и были русскими.
Во дворе у нас стояла крытая машина с генератором, на огороде установили мачту высотой 15 — 20 метров с большим белым фонарём на вершине. Вечером движок генератора запускался, и фонарь начинал мерцать, подавая кому-то непонятные знаки. Может то была морзянка, а может ещё какие сигналы.
Разумеется, эта лампа усиливала нашу опасность, т. к. если бы наши самолёты обнаружили маяк, мы вряд ли избежали бы бомбардировки. Теперь по ночам мы уходили в лес, как и все наши соседи, где прятались в осиннике.
Немцы откровенно смеялись над родителями и обзывали их трусами. Доходили до нас слухи, что при отступлении они будут угонять с собой мирных жителей. В связи с этим родители решили уехать на Родину отца в д. Антоновка. Домашний скарб мы заранее припрятали в бочках, которые зарыли в погребе: зерно, одежда, кое-какая утварь.
Вскоре для бегства представился удобный случай. Из Антоновки, приехала на рынок двоюродная сестра отца Ганка, ещё молодая женщина лет тридцати. И вечером, в начале сентября 1943 г. захватив кое-что из пожитков, мы отправились в деревню. По пути мать забрала из стада корову, которую мы забрали с собой. Отец с нами тогда не поехал, но ушёл в лес, оставив дом на произвол судьбы.
К обеду мы добрались до места, где остановились у тёти Маши, дяди Ваниной жены, в их новом доме. Жила она с сыном Толей, маленьким худым мальчиком. В жилище у них царила страшная нищета. Большое, но не обжитое, оно осталось без мужских рук, ведь дядя Ваня находился в плену у немцев.
В доме имелась большая русская печь, широкая деревянная кровать и приятный запах свежей хвойной смолы, и это всё, если не считать ухвата и кочерги у очага.
Я к этому моменту уже много знал о партизанах, но никогда ещё не видел их при свете дня. И вот однажды вбежал испуганный Толя и закричал, что по селу едут партизаны. Толкаемый любопытством, я быстро оделся и выскочил на двор.
Посреди улицы, верхом на лошади, с винтовкой за спиной ехал человек в гражданской одежде. Мне показалось, что всё живое, даже куры, старались убраться подальше и спрятаться от него. Только я один выбежал посмотреть.
Я помню, как однажды подслушал разговор матери с соседской женщиной, где та делилась своими впечатлениями о партизанах.
— У меня в комнате жили шесть человек, — говорила она. — Приносили овец, свиней, я варила им еду. Уехали партизаны, пришли другие. Забрали свинью, овцу, и тоже ушли. Потом третьи появились…
Вот во Вьюкове стояли партизаны, они ничего говорят не брали, а покупали, так жители им сами всё приносили. А эти видать из других сёл были.
Говорили, что немцы отступают. Это было хорошо видно т. к. лес находился не более чем в километре от дороги. Несмотря на строгий запрет покидать окоп, я тихонько выбрался наверх и начал продвигаться к опушке леса. Высунув голову из кустов, я зачарованно смотрел на деревню, на маленькие, словно игрушечные из-за большого расстояния домики с надворными постройками, расположившиеся по обе стороны дороги.
Колонна отступающей немецкой части ещё не вышла из леса, а над деревней уже заклубился чёрный дым, и показались языки пламени. Огонь взметнулся ввысь, полыхнула ветреная мельница, размахивая горящими крыльями.
Деревня пылала. Шум пожара докатился даже до спрятавшихся в лесу людей. Мы ещё не знали, что некоторые старухи отказались покидать свои дома, сказав, что им всё равно пора уже умирать.
Всю ночь грохотала артиллеристская канонада, а на следующее утро пришла радостная весть, что скоро должны прийти наши. Ночью к бабке Акулине заходили трое разведчиков, они узнали, где прячутся жители и посоветовали им ещё денёк посидеть в лесу. Старая женщина угостила их молоком, давала с собой хлеб и сало, но они отказались.
На следующий день пошли наши войска. Видя это дело, жители начали выходить из леса и расходиться по своим деревням, повели домой коров и прочий скот. Как вдруг громыхнули два оглушительных орудийных залпа. Люди бросились обратно, но их кто-то успокоил, сказав, что это наши стреляют вслед отступающим немцам.
Вскоре мы узнали, что освободили Клинцы, и мы возвратились домой. Это произошло 25 сентября.
На другой день отца призвали на фронт. Он был по профессии электриком, и мог получить бронь для работы в тылу, но армии нужны были связисты, и по приказу военкома его забрали в действующую армию.
К счастью, у нас осталась картошка, её не успели выкопать на огороде и корова, она с нами путешествовала. Нам несказанно повезло, что уцелел наш дом, хотя бабушке Савельевне стоило большого терпения уговорить немцев не сжигать его. Она уверяла солдат, что это вызовет большой пожар, в котором сгорит весь квартал. Не знаю, это помогло или что-нибудь ещё, но жилище наше уцелело.
Так закончилась наша жизнь в период оккупации. Это было суровое время и лихая година для нашей Родины и ее народа.
© Алексей Иванович Чихунов. Текст к публикации подготовил Анатолий Федоров
Мы благодарим сына Алексея Ивановича — Константина Чихунова за предоставленные нам воспоминания и фотографии.
Выражаем искреннюю благодарность брянскому исследователю, коллекционеру, автору многочисленных исторических публикаций и специалисту по военной истории Брянщины Павлу Марченкову за уникальные фотоснимки Клинцов времен оккупации.
сервис онлайн выдачи займов
история микрозаймов
0egoik